В странах, которые после Второй мировой войны оказались в зоне влияния Советского Союза, архитектура модерна также впала в немилость вскоре после войны (как это уже произошло в самом Советском Союзе в 1933 году), и было отдано предпочтение социалистическому реализму. После смерти Сталина (1953 год) архитектура модерна снова стала входить в моду в странах восточного блока, в том числе и в Советском Союзе, но вследствие вызванного войной перерыва в развитии довоенный период уже оказался оконченной главой, и нигде это не было так очевидно, как в СССР, поскольку там пропасть между довоенным авангардом и послевоенной практикой была шире и глубже, чем где бы то ни было. В других частях Европы расстояние между современной архитектурой и историографией исторической архитектуры модерна тоже продолжало увеличиваться в 1950-е годы, хотя многие ведущие деятели успели дожить до художественно-исторической канонизации своих ранних работ, которые получили такой высокий статус, на какой их последние работы редко могли рассчитывать.

В историографии архитектуры двадцатого века героический период архитектуры модерна — первая машинная эра, исторический авангард, какой бы имя он ни носил — долгое время считался ключевым моментом, пиком повествования. То, что ему предшествовало, считалось прелюдией, то, что пришло после, — следствием, а то, что производилось в то же время — второстепенными явлениями. Ситуация начала меняться в 1960-е годы в результате внутренней критики модернизма и смены перспективы в истории архитектуры (и не только там), сдвига в сторону интереса к альтернативам: «архитектуре без архитекторов» (по определению космополита австрийского происхождения Бернарда Рудофски), поп-культуре, выходцам из других профессий, любителям, местным и незападным культурам. Историки также постепенно начали больше интересоваться тем, что происходило вне основного потока модерна и протомодернового прошлого. Это привело к открытию альтернатив канонизированной к тому времени архитектуре модерна: к «ар нуво» и Jugendstil, некогда распространившимся по (открытие произошло отчасти благодаря нео-либертианскому движению, возникшему в Италии в 1960-е годы), к «кирпичному экспрессионизму» Германии и Нидерландов и к архитектуре девятнадцатого века в целом. К специалистам также пришло новое осмысление ткани традиционного города, где улицы и площади обрамлялись непрерывными линиями фасадов. В 1970-х и 1980-х эта «альтернативная» перспектива обрела интеллектуальную структуру и архитектурную артикуляцию в форме постмодернизма, который открыл путь к пересмотру истории архитектуры. Потенциально этот пересмотр мог бы привести к появлению чего-то большего, чем бурная, но в итоге бесплодная марксистская историография 1970-х готов, которая во многих случаях была не более чем альтернативной (идеологической) интерпретацией все тех же фактов, имен, проектов и событий.

Безусловно, постмодернизм стал гарантом того, что в центре внимания оказались другие имена и события, такие как классическая и традиционалистская архитектура межвоенных лет (работы Йоже Плечника и классициста Гуннара Асплунда, ранние произведения Алвара Аалто и поздние — Огюста Перре). Но в течение долгого времени постмодернизм ничем не способствовал изменению баланса в историографии. В наиболее важных исследованиях, увидевших свет после подъема постмодернистской мысли, таких типичных для 1980-х годов работах, как «Архитектура модерна. Критическая история» Кеннета Фрэмптона и «Современная архитектура после 1900 года» Уильяма Кертиса, по-прежнему превалировала линия модерна и западная (западноевропейская) архитектура.

Тем не менее, после десятилетий упорного утверждения и господства модернизма относительность и нюансировка, характерные для постмодернизма, образовали важную стартовую площадку для нового взгляда на историю. Сходный потенциал для расширения перспективы нес в себе и супермодерн, глобализованное движение в архитектуре 1990-х годов. Супермодерн непрямо привел к переоценке послевоенного модернизма «интернационального стиля». Ранее с постмодернистской точки зрения в нем видели главным образом прагматическое эхо героического предвоенного периода. Теперь же он приобрел новое значение предтечи глобализованной архитектуры 1990-х годов. Можно также разглядеть слабую параллель между недавней волной иконической архитектуры и открытием (заново) зачастую эксцентрических экспериментов в области формы и материала, проводившихся в модернистских зданиях 1960-х и 1970-х годов, которые появлялись по большей части в Центральной и Восточной Европе. В литературе часто появляются фотографии здания Министерства транспорта в Тбилиси (его строительство было закончено только в начале 1980- х годов); это здание можно считать образцом таких экспериментов. И архитектура «истмодерна» в Братиславе принадлежит к этой же разновидности прото-иконической архитектуры.

You may also like

This website uses cookies to improve your experience. We'll assume you're ok with this, but you can opt-out if you wish. Accept Продолжение